Последний бой отряда Джембулата у горы Тхач (конец весны 1864 года). Это предание более известно среди абадзехских и бесленеевских родов, переселившихся в Османскую империю. Оно символизирует отчаянные попытки горстки оставшихся воинов защитить не столько землю, сколько саму память о своем народе. Источник: устные рассказы (хьыкъу) и плачи (гъыбзэ), бытующие в диаспоре.

Лагерь у подножия горы:

После того как основные силы сопротивления были сломлены, русские войска начали операцию по «зачистке» труднодоступных ущелий в предгорьях. Один из лагерей для сбора пленных был организован у подножия священной для многих черкесов горы Тхач (Тхачь). В этот лагерь сгоняли людей из разоренных аулов, ожидая отправки их к черноморскому побережью. Среди пленных находились в основном старики, женщины и дети из знатных абадзехских родов.

Предводитель и его мотивы:

Отрядом, скрывавшимся в окрестных лесах, руководил старый и уважаемый воин по имени Джембулат (Джэмбылат), которому, по преданию, было уже за шестьдесят. Он был известен не как князь, а как опытный воин и хранитель древних обычаев (адыгэ хабзэ). Его сыновья погибли в предыдущих сражениях, а в лагере находилась его внучка с малолетним правнуком — последним продолжателем их рода. Его целью было не нападение на регулярные войска, а отчаянная попытка вырвать из плена своих близких и других соплеменников.

Речь Джембулата:

«Слушайте меня, орлы, чьи когти истончились от битв! Мы не идем завоевывать славу. Слава наших предков уже вплетена в историю ветров, что гуляют на этих вершинах. Мы идем к лагерю не для победы над войском. Мы идем за последним дыханием нашего рода. Там, внизу, в пыли, лежит наше будущее. Там наши дети, которые должны помнить песни, что пели мы. Там старики, которые должны передать им наши законы. Если мы сегодня не обнажим шашки, то завтра некому будет вспомнить наши имена. Пусть одна искра нашего последнего боя осветит путь тем, кто сможет бежать. Пусть враг знает: черкес умирает стоя, с оружием в руках, глядя в лицо своей судьбе. Мы не умрем — мы вернемся к нашим предкам и расскажем им, что сражались до конца. За наших детей!»

Ход столкновения:

Отряд Джембулата разделился. Меньшая часть воинов устроила шумную атаку на дальнем конце лагеря, отвлекая на себя основную часть охраны. В это время сам Джембулат с остальными воинами прорвался к тому сектору, где содержались женщины и дети. Им удалось перебить охрану и начать выводить людей по заранее разведанной тропе в горы. Однако отвлекающий отряд был быстро уничтожен, и к месту прорыва подошли подкрепления. Понимая, что с беглецами никто не успеет уйти, Джембулат и несколько его соратников встали в узком месте тропы, создав живой заслон. Они приняли бой, который не оставлял им шансов на выживание. Ценой своих жизней они задержали погоню на достаточно долгое время, чтобы группа спасшихся (включая внучку Джембулата) смогла скрыться в лесных чащах. Согласно преданию, старый воин пал от штыкового удара, но не отступил ни на шаг.

Отражение в фольклоре:

Плач о Джембулате: Этот эпизод лег в основу плача, где оплакивается не только гибель воина, но и уход целой эпохи. В нём есть строки: «Не свинец сразил Джембулата, сразила его тяжесть долга, что он понес, как скалу, до самого конца». Символика горы Тхач: Гора, считавшаяся священной, в этом предании становится символом последнего пристанища свободных черкесов, их вечной крепости. Смысл: Этот бой, как и многие другие подобные стычки, был актом духовного сопротивления. Его главным итогом было не военное достижение, а спасение нескольких жизней и, что важнее, сохранение чести и достоинства в момент полной катастрофы. Он стал напоминанием, что даже в самом конце борьбы находились те, кто предпочел смерть позору бездействия.

Как передавали моему деду, а его деду – умирающие от ран воины, пришедшие с той священной и проклятой горы... Не стрелы и пушки, а сама земля скорбела, перед битвой при Кбааде земля сама дала знак. Говорят, что за три ночи до того священные родники в ущельях побелели, будто молоком наполнились, – верный знак великой скорби. Волки выли не умолкая, а орлы кружили над плато молча, не спуская глаз вниз. Старики, те, что помнили еще старую жизнь, качали головами и шептали: «Сабий увагъу» – «Конец света пришел». Наш предводитель, Хаджи Керендуко Берзек, седой как лунь, но прямой как клинок, собрал нас – последних воинов Черкесии. Он не говорил громких слов о победе. Он сказал просто: «Они пришли за нашей землей и нашей душой. Землю они, может, и возьмут. Но душу – нет. Мы покажем им, как умирают черкесы. Чтобы их дети и внуки боялись ветра с наших гор». Накануне того дня мы ели последний ужин – сушеное мясо и старую кукурузу. Женщины плакали беззвучно, чтобы не смущать воинов, а девочки заплетали гривы коням в последний раз. Мы, воины, точили шашки, хотя они и так были острее мысли. Был обычай – перед смертельным боем воин клал в рот пулю. Не для того, чтобы застрелиться, а чтобы враг не услышал его последнего стона, если рана будет смертельной. Утро, когда солнце взошло с той стороны их приход мы услышали раньше, чем увидели. Сначала гул, будто землетрясение, потом – лязг стали о камень. Они шли тремя колоннами, как три стальные змеи, ползущие на нашу святыню. Их мундиры были синими, а штыки – длинными, как наша тоска. Берзек был не просто полководцем. Он был «шыхьэрышхом» – тем, кто видит сердце боя. Он расставил нас не строем, а как тенета. Ополченцы-стрелки – впереди, за валунами, чтобы бить наверняка. Конные князья – на флангах, спрятаны в лесу, как кинжалы в ножнах. А сам он стоял на самом высоком камне, и его белая бурка была для нас как знамя. Первый залп их пушек вырвал с корнями несколько старых дубов. Но мы молчали. Мы ждали. Они пошли в атаку, думая, что мы уже разбежались. И когда они подошли так близко, что мы видели их глаза, Берзек крикнул одно слово: «ДэӀэпыу!» – «Теперь!». Тогда из-за каждого камня, из-за каждого дерева поднялись мы, последние вольные черкесы. Наш боевой клич «О-райда!» не был криком ужаса. Это был песнь ярости, которую мы копили сто лет. Первые их шеренги пали, скошенные нашим огнем, как трава. Они не ожидали такой ярости. Но их было, как листьев в лесу. На одного нашего воина приходилась сотня их штыков. Они шли по телам своих же, не останавливаясь. И тогда Берзек дал знак коннице. Это была не атака, это было самоубийство во имя чести. Триста всадников против тысяч штыков. Говорят, когда они понеслись вниз по склону, земля дрожала сильнее, чем от пушек. В самый разгар боя, когда уже не было слышно выстрелов, только звон стали и хрипы умирающих, пошел дождь. Но не простой. Он был красным от пыли и крови, что поднялась до небес. Мы дрались в багровом тумане, и не было видно, где свой, где чужой. Берзек, увидев, что кольцо смыкается, отдал свой последний приказ. Он крикнул нам, пешим: «Бегите! Уводите детей! Мы, конные, задержим их. Пусть хоть один ребенок из нашего рода увидит завтрашнее солнце!» Никто не хотел уходить. Тогда он посмотрел на нас так, как смотрит отец на непослушных сыновей, и сказал тише: «Наша смерть здесь будет нашей самой громкой песней. Ее услышат будущие поколения. Идите же!» Мы отступали, оборачиваясь. А там, на плато, под красным дождем, горстка всадников во главе с седым Берзеком бросалась в свою последнюю атаку. Они пели «Исламей» – песнь уходящих в вечность. Их рубили шашками, кололи штыками, но они не падали, пока не умерщвляли последнего врага вокруг себя. Говорят, когда Берзека, уже раненого, окружили десятки солдат, он упал на колено, поцеловал землю Кбаады и прошептал: «Прости, земля предков, что мы не смогли тебя уберечь».