Шум горного ручья, треск поленьев в ночном костре. Голос старика звучит так, будто доносится сквозь толщу времени.

«Эту историю мне рассказал мой дед, которому её поведал его отец — воин, видевший всё своими глазами. Мы передаём её из уст в уста, от сердца к сердцу, чтобы не забыть, какой ценой оплачена наша память. Придвинься ближе к огню, и я расскажу тебе то, что уже столетия шепчут друг другу черкесские матери своим сыновьям.

Это было в ущелье Псху, когда осенние туманы спускались с гор как саваны. Наш народ отступал — старики, женщины, дети. А враг наступал, как стальная лавина. И тогда вперёд вышли они — двенадцать тылеев в черкесках цвета свежей крови. Их возглавлял Аслан из рода Анчок, чьи седины были белее зимнего снега. Я помню, как они стояли перед старейшинами — двенадцать алых фигур на фоне серых скал. Они совершили обряд «Уасэхь», выпив по глотку ледяной воды из одного кувшина — символ последнего единства.

Их красные черкески были не просто одеждой. Это был знак — знак того, что они уже мертвы для этого мира. Знак того, что их души принадлежат богам, а тела — битве. Их задача была проще, чем сама смерть — задержать врага у каменного моста. На три часа. Чтобы успели уйти последние телеги с детьми.

Они ушли на закате. Двенадцать алых фигур против целого полка. Мы смотрели с высоты, как они строили баррикаду из камней. Как разжигали костры — не для тепла, а чтобы быть видными. Первый штурм они отбили молча. Только слышен был лязг стали. Второй — уже с боевыми кличами. А когда пошёл третий...

Я видел, как молодой Беслан в своей красной черкеске бросился под вражеского коня с кинжалом в зубах. Видел, как старый Мухамед, истекая кровью, продолжал стоять на мосту, опираясь на сломанное копьё. Они продержались не три часа. Они продержались до утра. Когда мы спустились на рассвете, мост был завален телами — и наши красные черкески алели среди серых мундиров, как маки в степи.

Аслан лежал у самого въезда на мост. В его руке был зажат маленький деревянный орёл — детская игрушка, которую он поднял по дороге. Последний подарок незнакомому ребёнку.

С тех пор прошло шестьдесят зим. Но до сих пор, когда я закрываю глаза, я вижу их — двенадцать алых воинов на том проклятом мосту. Двенадцать человек, которые ценой своих жизней купили жизнь для тысяч. Вот кто такие тылеи, дитя моё. Не просто смертники. Воины в красных черкесках, которые шли умирать, чтобы другие могли жить.

И сегодня, когда ты видишь красную черкеску, помни — этот цвет не просто красив. Он напоминает о крови, пролитой за нашу свободу. О двенадцати воинах, которые предпочли смерть позору. Запомни это. И когда-нибудь, когда тебя будут слушать твои внуки, передай им эту историю — такую же, как я передаю тебе сегодня у этого костра.»

Звук разрывающихся ядер, грохот ружейных залпов, боевые клики и стоны. Голос старца звучит напряжённо, с нарастающим драматизмом.

«Слушай, дитя моё, и не забывай ни единого слова! Я расскажу тебе о битве, от которой дрожала земля и небо почернело от дыма! Это было в долине Шахе, когда наши войска сошлись с врагом в решающей схватке!

Шесть часов длилось сражение! Шесть часов непрерывной резни! Наши воины бились как львы — княжеская конница Дегу восемь раз ходила в атаку, пехота Шупако трижды отбивала штурм батареи! Но враг напирал, подходили свежие силы, и наши ряды редели... Уже пал знаменосец Жантемир, пронзённый тремя штыками! Уже был ранен в плечо сам Князь Инал, но продолжал рубиться! Уже казаки прорвали наш левый фланг и начали окружать основных силы! Казалось, ещё немного — и всё погибло!

И в этот страшный миг, когда уже не осталось надежды, старый князь Инал, стоя на окровавленном кургане, поднял к губам священный рог предков — тот самый, что передавался в его роду от отца к сыну триста лет! Один-единственный звук прорвался сквозь грохот битвы — протяжный, зовущий, леденящий душу вой горного тура! Трижды прозвучал этот призыв, и каждый раз, когда он раздавался, вражеские кони вставали на дыбы от ужаса!

И тогда... о, дитя моё! Тогда с горных склонов, где до этого царила мёртвая тишина, спустилась сама смерть! Тылеи! Пятьсот всадников в кроваво-красных черкесках! Они не кричали, не пели — они неслись в гробовой тишине, и только грохот копыт их вороных коней напоминал раскаты грома! Их красные черкески пламенели на фоне зелёных склонов, как реки крови!

Их удар был подобен удару молота! Они врезались в самую гущу вражеских сил, и там, где проносились их кони, оставались лишь горы трупов! Я видел, как Алий одним ударом рассек вражеского офицера от плеча до пояса! Видел, как Беслан проскакал через всю батарею, рубя артиллеристов! Они не щадили никого — и не щадили себя! Их красные черкески стали багровыми от крови, но они продолжали скакать вперёд, сея смерть и ужас!

Через полчаса вражеская армия, ещё недавно праздновавшая победу, бежала! Бежала в панике, бросая оружие, раненых, знамёна! Из пятисот тылеев в живых осталось сорок человек. Все — тяжелораненые. Но они спасли армию! Спасли честь! Спасли Черкесию в тот день!

Мы хоронили их неделю. Каждого — в его окровавленной черкеске, с оружием в руках. И дали клятву: пока жив хоть один черкес — память о тех пятистах будет жить! Вот она, правда о тылеях, дитя моё! Не смертники, а грозная сила! Не жертвы, оружие возмездия! Пусть же их подвиг горит в твоём сердце, как горели их алые черкески в тот судьбоносный день! Запомни! И передай эту историю своим детям и внукам!»

Это было давно я сидел у печки и слушал, как мне это рассказывала бабушка — тихо, с горечью и гордостью одновременно. «Я слышала это от старших», — начинала она, и голос вдруг становился ясным, как выстрел. — «Был один день боя, который стоил нам трёхсот человек. Мы были мало численны — к полудню с нами осталось не более пятисот‑шестисот. Русские шли колонной к Кубани, подвозили раненых и подкрепление, строили укрепления на высоте. Но мы знали эти скалы и леса лучше любого генерала». Она описывала, как горцы залегли за камнями и стволами, как каждый, кто метко попадал, издавал радостный крик. «Они подпирали склоны, русским приходилось открыто идти, взбираться под наши огни», — говорила бабушка. «Мы заряжали ружья, пальба шла непрерывная: заражая снова и снова, мы держали их под прицелом, перемещались и опять открывали стрелбу. Казалось, что им не взять нас — пока не подвезли орудия...» И тогда, вспоминала она, всё изменилось: русские поставили пушки и открыли картечный огонь. Наши отряды, смелые и ловкие, были отброшены; атаки на лагерь, во время которых мы даже врываться пытались в тылы, срывались под ружейной пальбой и картечью. «Так кончился тот день», — шептала бабушка. — «Триста человек выбыли из строя. Русские потеряли, может, ещё больше, но цена для нас была тяжёлой». Дальше шла другая картина: ночь, и черкесы, не щадя себя, рискуют под выстрелами подойти к вражеским укреплениям и собрать своих мёртвых. «Они тащили ветви, делали носилки, кто‑то держал, кто‑то менял; закутывали умерших в плащи, связывали верёвками как мумий, надвигали на глаза покойников», — говорила она, и в её словах чувствовалась сломанная, но несломленная человечность. И ещё она помнила слова, которые передавали дух народа: «Нет ничего вечного под солнцем… Нам люба и дорога наша родина‑мать… Лучше гибель, чем рабство». Это было не просто решенье сражаться — это была клятва. Бабушка говорила, что лучшая часть народа, сильная духом, предпочитала смерть и свободу покорности; многие же спасали близких, покидая родину. Вот так и стало: даже поражение — с утратами и горем — живо сохранилось в памяти как легенда о храбрости, о ночных похоронах при свете луны, о носилках из ветвей и о песнях и кликах, что сопровождали стрельбу. Бабушка повторяла это мне тихо, будто берегла от кощунства, но и передавала дальше — чтобы мы помнили, какой ценой даётся свобода.